Наконец этот день настал. Я не пошел на пароходную пристань встречать Его, но попытался все же хотя бы мельком взглянуть на Него во время встречи, специально организованной для Него в доме друзей бахаи. Мимолетное видение — вот и все, что мне удалось тогда получить. Толпа страждущих и любопытных была настолько огромна, что трудно было даже пройти внутрь. Я помню лишь абсолютную тишину, совершенно необычную для подобных мероприятий. Вся эта масса людей, стоявших так близко друг к другу, что выпить чашку чая было практически невозможно, хотя попытки и предпринимались, хранила почти полное молчание. Слышалось лишь слово, сказанное шепотом, либо реплика, подразумевавшая обожание и благоговение, и более ничего. Я старался найти место, откуда я мог хотя бы видеть Его. Это оказалось практически неосуществимым. Наконец мне удалось пробраться вперед, где я мог смотреть поверх чьего-то плеча, — так я впервые в жизни увидел Абдул-Баха. Он сидел в кресле. На голове Его была кремового цвета феска, из-под которой практически до плеч ниспадали седые волосы. Мне с трудом удалось разглядеть, что Он был облачен в почти белые одежды восточного покроя. Но все это были мелочи, на которые я едва обращал внимание. Меня поразило непередаваемое сочетание величия и крайней учтивости, которого я никогда не забуду. В тот момент Он принимал чашку чая из рук хозяйки. От Него исходило никогда не виданное мной сияние кротости и любви. Но я не почувствовал эмоционального потрясения. Не забывайте, что в то время у меня не было никакой убежденности и, можно сказать, почти ни малейшего интереса к тому, что позднее я осознал, как Его «положение». Я был лишь сторонним наблюдателем сцены, истинный смысл которой был мне неведом. Увы, это было так. Что толку, что я читал и молился! Мой разум и сердце были покорены, но внутренние врата были наглухо закрыты. Стоило ли удивляться моему унынию! Однако душа жаждала, и это стремление невозможно было ни утолить, ни заглушить. Отчего так светились глаза окружавших меня людей, а сердца переполнялись радостью? Какой скрытый смысл они вкладывали в слово «чудесно», постоянно слетавшее с их уст? Этого я не знал, но хотел узнать, ибо прежде, мне кажется, ничего и никогда в своей жизни я не жаждал. 
О том, сколь сильным было это желание и сколь велика была моя решимость выяснить неведомое, говорит то обстоятельство, что уже ранним утром следующего дня я был в гостинице «Ансония», где друзья забронировали для Него роскошный номер люкс, в котором Абдул-Баха провел лишь несколько дней, переехав затем в простой номер и с вежливым достоинством отклонив их настойчивые предложения возместить любые расходы. Он сказал, что это было бы немудро.
Еще не было и девяти утра, а я уже приехал, и это означало, что день начался весьма рано, учитывая некоторую удаленность моего дома от Нью-Йорка. Большой зал был уже почти заполнен. Очевидно, другие тоже чувствовали подобную жажду. Интересно, полыхало ли в их груди такое же пламя, что ощущал я?
Я помню события и свои ощущения, как будто это произошло только вчера. Мне не хотелось ни с кем говорить. Собственно, я ни с кем и не общался. Я отошел к окну с видом на Бродвей и повернулся ко всем спиной. Передо мной распростерся великий город, но я его не видел. Что происходит? Почему я здесь? Чего я жду от предстоящей беседы, да и отчего я решил, что будет какая-то беседа? Мне не было назначено. И так было понятно, что остальные тоже пришли для того, чтобы увидеть Его и побеседовать с Ним. Отчего я рассчитывал на какое-нибудь внимание со стороны столь выдающейся личности? 
Посему я до некоторой степени отстранился от всего происходящего, пока мое внимание не привлек легкий шорох, прокатившийся по комнате. Двери помещения с противоположной от меня стороны отворились, в них появилась группа людей, и Абдул-Баха, видимо, с кем-то прощался. Все смотрели только на Него. И вновь я лицезрел неповторимое достоинство, учтивость и любовь. Утренний солнечный свет залил зал, выделяя Его облачение. Его феска[ Головной убор.] была слегка сдвинута набок, и когда мое внимание было приковано к Нему, Он поправил ее характерным движением, подняв руку и дотронувшись до нее. Мой восхищенный взгляд был обращен к Нему, и наши глаза встретились. Он улыбнулся и жестом, для которого нельзя подобрать иного слова, кроме как «царский», предложил мне подойти. Сказать, что я был поражен, — значит ничего не сказать. Случилось невероятное. Почему именно мне, незнакомцу, о котором Он ничего не ведал и не слышал, была протянута эта дружеская рука? Я оглянулся. Несомненно, к кому-то другому был обращен этот жест, кому-то другому улыбались эти глаза! Но рядом никого не было, я снова взглянул на Него, и Он снова позвал меня жестом, и такая волна любви и понимания накрыла меня, что даже на том расстоянии и при моем все еще ледяном сердце по моему телу пробежала легкая дрожь, как если бы легкий ветерок божественного утра коснулся моего чела!
Медленно я подчинился этой настоятельной просьбе, и когда я приближался к двери, где Он все еще стоял, Он жестом отпустил окружающих и протянул мне руку, как будто знал меня всегда. Взяв меня за правую руку, Своей левой рукой Он сделал знак, чтобы все покинули зал. Он впустил меня в комнату и затворил дверь. Я помню изумление переводчика, не избежавшего всеобщей участи. Но тогда я не мог думать ни о чем другом, кроме как об этом невообразимом событии. Я был наедине с Абдул-Баха. Желание, нерешительно высказанное несколько недель тому назад, исполнилось в тот самый миг, когда наши взгляды впервые встретились. 
Все еще держа меня за руку, Абдул-Баха проследовал в другой конец комнаты, где у окна были приготовлены два кресла. Уже тогда величие Его поступи произвело на меня неизгладимое впечатление, и я почувствовал себя маленьким мальчиком, ведомым Отцом, который больше, чем просто отец, к встрече, дарующей утешение. Он все еще держал мою руку в Своей, сжимая ее иногда сильнее. И вот Он впервые заговорил, и это было на моем родном языке: незаметно пришла убежденность, что я был Его возлюбленным сыном. 
Я не могу объяснить, что таилось в этих простых словах, которые вселили столь твердую уверенность в мое сердце. Или же тон Его голоса и атмосфера в комнате, пропитанная духовными вибрациями, были за гранью всего, что я когда-либо испытывал, и это растопило лед моего сердца почти до слез? Знаю только, что мною овладело чувство истинности. Вот Он — мой Отец. Какие отношения отца и сына в обычном понимании могли сравниться с этим? Новое отменное чувство целиком овладело мной. Комок подкатил к горлу. Мои глаза наполнились слезами. В тот миг я не мог вымолвить ни слова, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Подобно младенцу, я следовал по этим безукоризненным стопам. 
Потом мы сели друг против друга в те самые кресла у окна: наши колени соприкасались, лица напротив друг друга. И, наконец, Он посмотрел прямо на меня. Впервые наши глаза встретились после того взгляда, которым сопровождался Его призывный жест. Теперь ничто нам не мешало, и Он смотрел на меня. Он смотрел на меня! Казалось, никто до сих пор меня по-настоящему и не видел. Я ощутил радость от того, что я наконец дома и наедине с тем, кто знает меня очень хорошо, по сути — с моим Отцом. 
На Его лице отражалась такая работа мысли, что даже если бы Он говорил на протяжении часа, столько не было бы сказано. Легкое удивление, вероятно, быстро сменилось такой симпатией, таким пониманием и такой всепоглощающей любовью, что, казалось, все Его существо открылось мне навстречу. При этом сердце мое таяло, и потекли слезы. Я не плакал в обычном понимании этого слова. Лицо мое не было искажено рыданием. Это было похоже на решительное высвобождение давно сдерживаемого потока. Слезы незаметно струились по моему лицу, когда я глядел на Него. 
Большие пальцы рук Он прижал к моим глазам и отер слезы с моего лица, наставляя меня, что не стоит плакать, что нужно всегда быть счастливым. И тут Он засмеялся, да так звонко и по-мальчишески. Можно было подумать, что Он вспомнил самую смешную в мире шутку — неземную шутку, которую только Он мог понять. 
Я был не в состоянии говорить. Мы сидели в полной тишине довольно долго, и понемногу мной стало овладевать чувство неимоверного умиротворения. Затем Абдул-Баха положил руку мне на грудь и сказал, что именно сердце говорит. И снова тишина: длительное, завораживающее сердце молчание. Больше не было произнесено ни слова, и все время, что я находился в Его присутствии, я не проронил ни звука. Да и не нужно было слов. Я уже тогда это осознавал и испытывал безграничную благодарность Богу за то, что все было именно так. 
Он вдруг поднялся со Своего кресла, засмеявшись, как будто охваченный неземной радостью. Повернувшись ко мне, Он взял меня за локти, поднял меня на ноги и обхватил меня руками. Что это было за объятие! Это было не просто объятие! Мои ребра хрустнули. Он поцеловал меня в обе щеки, обнял меня за плечи и повел к двери. 
Вот и все. Но жизнь моя после этого уже никогда не была прежней.