Однажды я спросил Абдул-Баха: «Почему я должен верить в Бахауллу?»
Он обратил на меня пристальный, изучающий взгляд, как будто устремляя его в глубины моей души. Воцарилась тишина. Он не отвечал. В этой тишине у меня было время поразмышлять, почему же я задал этот вопрос, и я смутно начал осознавать, что только я сам мог дать на него ответ. В конце концов, почему я не могу верить в того или в то, что служит средством, стимулом или движущей силой, которые ведут к более глубокой, более полной и совершенной жизни? Разве ученик столяра задается вопросом, почему он должен верить своему наставнику по ремеслу? Он хочет знать, как превращать неотесанные доски в красивые и полезные вещи. Он должен верить всякому, кто может показать ему, как это делается, при условии, что он сначала поверит в свои способности. Я обретал ремесло жизни. Был ли Бахаулла Наставником в этом? Если да, то я знал, что последовал бы за Ним даже ценой крови и слез. Но откуда мне было это знать? 
Я недоумевал, почему Абдул-Баха столь долго хранит молчание. Но было ли это молчанием? Эти безмятежность и покой были красноречивее всяких слов. Наконец Он заговорил. Он сказал, что работа христианского священника очень важна. Когда произносится проповедь, читается молитва или даются наставления пастве, сердце священника должно быть исполнено любви и к прихожанам, и к Господу. И ты должен быть искренним, предельно искренним. 
Он говорил по-персидски, переводчик быстро и точно переводил. Но никто не в силах перевести этот Божественный Голос. Более того, Он говорил так, как не может говорить простой смертный. Его слушали, затаив дыхание, и понимали суть сказанного еще раньше, чем переводчик успевал открыть рот. Казалось, английский язык ухватывал лишь поверхностный смысл, а голос, глаза, улыбка Абдул-Баха подсказывали сердцу путь к глубинам бытия. Он продолжал, говоря, что 
никто не может стать достаточно искренним до тех пор, пока сердце его полностью не освободится от пристрастия к земным делам. Нельзя проповедовать любовь, если в сердце твоем ей нет места, как нельзя проповедовать чистоту, тая в себе порочные мысли. Так же невозможно проповедовать мир, пребывая в состоянии внутренней борьбы.
Он остановился и добавил не без грустной иронии, что Он знал священников, которые так и служили. Моя совесть, страдавшая от осознания вины, молча согласилась. Так же служил и я. 
Лишь много месяцев спустя я понял, что Он ответил на мой вопрос.