Я сидел рядом с Ним, и, естественно, мое зрение, слух, разум и сердце — все целиком было сосредоточено на Его озаренной Личности. И в этом я был не одинок. В Его присутствии лишь Он был достоин внимания и лишь Его было довольно взору. 
После простой свадебной церемонии, когда жених и невеста заняли свои места, Абдул-Баха поднялся. Его аба кремового цвета грациозными складками ниспадала к Его ногам. На голове Его был того же цвета тарбуш или феска, из-под которой Его белоснежные волосы струились почти до плеч. Но самыми выразительными из всех Его впечатляющих черт были Его глаза. Они были голубого цвета; как в них отражалось Его настроение! То мягкие и обаятельные, то повелительные, то сверкающие потаенным огнем, то сохраняющие выражение глубокого, ровного, сияющего покоя, как будто вдали прозревающие славные сцены. 
Подобно куполу из слоновой кости Его лоб возвышался над широко посаженными глазами. Аккуратно подстриженная белоснежная борода касалась Его груди, вокруг Его подвижных губ не было никакой беспорядочной растительности. 
Он по обыкновению говорил через переводчика, но не потому, что не владел английским; это было мудрое решение, чтобы оградиться от возможного неверного цитирования. Каждое слово, произнесенное Им в Америке, немедленно фиксировалось Его секретарем-персом на этом языке и одновременно американским стенографом, записывавшим за переводчиком, чтобы в будущем, когда тысячи речей и писаний Бахауллы и Абдул-Баха будут переведены и собраны воедино, не могло возникнуть никаких разногласий по поводу фактически произнесенных слов и оттенков их значения. 
Он окинул зал взглядом, одновременно внимательным и отстраненным. Потом Он поднял руки, держа их ладонями вверх на уровне Своей груди, закрыл глаза и прочел молитву за тех, кого Он и я соединили узами брака. Он это сделал утром, согласно Законам нового Мирового Порядка, в котором душа человека должна научиться сосуществовать в гармонии со своим недолговечным материальным окружением, а я вечером, ибо я был представителем уходящего порядка, где самые святые ритуалы отравлены застарелыми предрассудками и избитыми лозунгами, однако их, когда они стали привычными, дóлжно уважать, «дабы ни одна душа не почувствовала себя оскорбленной». 
Эта молитва, спетая Абдул-Баха таким голосом, который я никогда ранее не слышал, — сладкозвучным (подобно меду), вот, пожалуй, наиболее близкое слово, но насколько же и оно неадекватно, — была моим самым сильным впечатлением того вечера.
Несмотря на то что молитва исполнялась на персидском, и слов, конечно же, я не знал, я пребывал в уверенности, что я их понимаю. 
Это ощущение было настолько ярким, что раздавшийся голос переводчика привел меня в состояние потрясения. Нужен ли перевод словам, обращенным к духу? Вдруг пришло осмысление. Здесь, по-видимому, крылось объяснение рассказа о том далеком Дне Святой Троицы, когда каждый, внимавший словам учеников, слышал их на своем языке.