В течение последних трех дней пребывания Абдул-Баха в Америке я не отходил от Него ни на шаг. В начале декабря мое сердце, как и тело, находилось в лихорадочном состоянии. К тому времени я еще не достиг такого уровня, когда мог бы вполне искренне сказать, что принимаю основы учения Бахауллы, осознав Его божественную сущность и Его место в долгой череде пророческих Явителей, хотя ни малейших сомнений в положении Абдул-Баха у меня не осталось. И не важно, что терминология, которой пользовались окружавшие Его друзья, определяя Его роль, не вполне совпадала с моей. Мне было достаточно того, что я видел в Нем совершенного человека, и я с радостью пожертвовал бы всем, что имел или мог бы иметь, для достижения такого же совершенства.
Я имею в виду не только то обстоятельство, что Он никогда не подводил меня в любых жизненных ситуациях, причем все Его поступки были выше всякой похвалы с точки зрения мудрости, смирения, мужества, кротости и учтивости. Если бы все дело было только в этом, то это значило бы, что я претендую на безапелляционность эксперта. Кто я такой, чтобы решать, насколько Он мудр? Мне ли, невежде, судить об этом? Как я могу хоть сколько-нибудь объективно определить Его уровень, не прибегая к сравнениям со своей собственной персоной или с другими известными мне людьми? Тут уж никаких сомнений быть не могло. Он неизмеримо превосходил всех. Он возвышался над окружающими, как Монблан над равниной.
Но было и иное — то, что должны были заметить внимательно читавшие эту хронику, но что с трудом поддается описанию. Однако необходимо предпринять такую попытку, ибо это неуловимое нечто во многом объясняет Его силу.
Одна из этих очаровательных и неожиданных черт — Его способность вдруг добродушно засмеяться, когда речь шла о предметах, к которым обычно относились с предельной серьезностью. Как это произошло, например, в заключительный день Его пребывания в Нью-Йорке, когда я беседовал с Ним в последний раз. Я прощался, и сердце мое было охвачено печалью. Запинаясь, я высказал свое сожаление о том, что Он покидает нас и что, по всей вероятности, я больше никогда Его не увижу. Это было действительно последнее прощание. Мы оба стояли. Абдул-Баха обнял меня за плечи и прошелся со мной к двери, говоря при этом, что я пребуду с Ним во всех мирах Бога. А потом Он рассмеялся искристо, от всей души, а я не мог сдержать слез. «Отчего Он смеется?» — подумал я. Но Его слова и тон, которым они были сказаны, Его радостный смех стали лучом, освещавшим мой жизненный путь на протяжении всех последующих лет.
Г.К. Айвз, Врата к свободе