Другой Его отличительной чертой, сразу обращавшей на себя внимание, было Его молчание. В известных мне общественных и интеллектуальных кругах это качество считалось непростительным. От студента с его или ее излюбленной фразой до адвоката, врача, священника или государственного деятеля с заранее составленным ответом, остроумным словцом, тонким замечанием, понимающей улыбкой — все это было шаблонными заготовками. У каждого была своя «реплика», и репутация людей во многом зависела от их способности или неумения удачно парировать в любой ситуации.
Совершенно по-иному вел себя Абдул-Баха с интервьюером, собеседником или в какой-либо новой ситуации. На задаваемый вопрос Он вначале реагировал молчанием, по крайней мере так это выглядело внешне. Он всегда внимательно выслушивал собеседника, поощряя его высказаться полностью. В Нем не было и следа столь знакомого нам напряженного нетерпения, беспокойства, дающего понять, что собеседник немедленно выскажет готовый ответ, едва лишь ему предоставится возможность.
Мне доводилось слышать о людях, пользующихся репутацией «хороших слушателей», но прежде я и представить себе не мог такого «слушателя», как Абдул-Баха. Это невозможно просто сравнить с чутким восприятием того, что слышало ухо. Впечатление было таким, как будто две личности сливаются воедино и Он столь тесно отождествляет Себя с говорящим, что происходящее слияние душ делает словесный ответ чем-то излишним, почти ненужным. И пока я пишу эти строки, мне на ум приходят слова Бахауллы: «Слуга тянется ко Мне в молитве, пока Я не отвечу ему, а когда Я ответил, стану слухом его, коим он слышит»[ Бахаулла. Семь Долин.].
Так оно и было! Казалось, Абдул-Баха слушал моими ушами.
Теперь вы видите, что я имел в виду, говоря о своей попытке описать то, что описанию не поддается. Все это может показаться читателю совершенной фантастикой. Другие, вполне вероятно, не вынесли из своего общения с Ним такого впечатления, но для меня это неизменное качество Абдул-Баха всегда остается предметом самых живых воспоминаний и постоянных размышлений.
И в итоге, как только говорящий, пользуясь молчаливым поощрением Абдул-Баха, высказывался до конца и запас его слов иссякал, воцарялось кратковременное молчание. Но далее не следовало мгновенного и всеобъемлющего потока пояснений или советов. Иногда Абдул-Баха на миг закрывал глаза, будто испрашивая совета свыше, а временами просто сидел и исследовал душу собеседника улыбкой, исполненной такой любви и понимания, что сердце человека буквально таяло.
И когда Он после этого начинал говорить, когда раздавался Его звучный, выразительный, музыкальный голос, то слова зачастую были столь неожиданными и казались столь далекими от предмета разговора, что собеседник поначалу бывал несколько озадачен, но за этим всегда, по крайней мере в моем случае, следовали спокойствие и понимание, проникавшие намного глубже разума.
Г.К. Айвз, Врата к свободе.